Платформенная экономика меняет правила конкуренции

На Восточном экономическом форуме Александр Ведяхин, первый заместитель Председателя Правления Сбербанка, обозначил ключевые тренды платформенной экономики: она трансформирует конкуренцию, перераспределяет добавленную стоимость и заметно меняет ландшафт рынка труда. По его словам, платформизация способна охватить практически любую отрасль — при соблюдении ряда базовых условий, а в перспективе основной зоной масштабирования может стать социальная сфера.

Суть платформенной модели — в создании цифровой среды, которая связывает разные стороны рынка: например, клиентов с исполнителями, магазины с покупателями или рестораны с заказчиками. Главное отличие от традиционного бизнеса кроется в механике роста. Если классическая компания наращивает ценность через линейную цепочку создания продукта, то платформа развивается за счёт сетевых эффектов: её ключевая ценность — в самой экосистеме участников.

Масштабы сектора уже впечатляют. Согласно данным НИУ ВШЭ, в 2025 году совокупный оборот маркетплейсов, агрегаторов и классифайдов достиг 18,3 трлн рублей при объёме в 12 млрд заказов — это в шесть раз больше показателей четырёхлетней давности и соответствует 8,5 % ВВП. При этом вклад в добавленную стоимость оценивается скромнее — на уровне 3–5 % ВВП. Параллельно меняется структура доходов и расходов: растёт доля прибыли относительно фонда оплаты труда и налоговых отчислений, снижаются траты на аренду и энергоресурсы, но увеличиваются инвестиции в ИТ‑инфраструктуру.

Существенные изменения происходят и на рынке труда. Эксперты ВШЭ оценивают число россиян, для которых работа на платформах — основное место занятости, в диапазоне от 1,5 до 3,1 млн человек (возрастная группа 18–72 лет). С учётом дополнительной и разовой занятости эта цифра возрастает до 7,4–21,2 млн.

Как отметил Александр Ведяхин, основной драйвер роста платформенной занятости — именно эпизодические подработки, а не массовый переход на платформы в качестве основного работодателя. Доля эпизодической занятости увеличилась с 11,4 % до 16,3 %. При этом мотивы выхода на платформы зачастую связаны не столько с желанием большей гибкости, сколько с ограниченностью альтернатив: 36 % пользователей пришли на платформы, потому что не могли найти удалённую работу, 34 % — из‑за отсутствия подходящих графиков, а 25 % не смогли трудоустроиться вообще. Таким образом, платформы не столько «перетягивают» кадры из традиционного сектора, сколько вовлекают в экономику тех, кто раньше оставался вне рынка труда.

Влияние платформ проявляется в нескольких ключевых аспектах. Во‑первых, множество посредников замещается единым цифровым звеном, что резко сокращает транзакционные издержки. Во‑вторых, часть рыночных механизмов внутри платформы подменяется алгоритмическим планированием: решения за пользователя нередко принимает система. В‑третьих, снимается классическое ограничение Коуза: благодаря алгоритмической координации у платформ фактически нет предела росту управленческих издержек. В‑четвёртых, стираются отраслевые границы и усиливается «экономика внимания». Однако у этой модели есть и обратная сторона: сетевые эффекты способствуют формированию олигополий, а традиционные антимонопольные инструменты в таких условиях оказываются недостаточно эффективными.

По словам Ведяхина, для успешной платформизации на любом рынке необходимо выполнение пяти условий: наличие массовых и однотипных транзакций, опора на данные, значительная роль посредников, выраженные сетевые эффекты и относительно невысокие регуляторные барьеры. Эти критерии уже реализованы в торговле, финансах, транспорте и туризме. Следующим этапом развития эксперты видят перенос платформенных принципов в социальную сферу — в здравоохранение, образование и систему соцзащиты. Устойчивый рост сектора в дальнейшем будет зависеть от трёх ключевых факторов: качества данных, развития цифровой инфраструктуры и продуманной государственной политики.